Алексей Евтушенко 
Мальчик и облака

Рассказы – 0

Ego
«Отряд-3. Контрольное измерение»: Эксмо; Москва; 2004
ISBN 5-699-07324-8
Алексей Евтушенко

Мальчик и облака

Кровать мальчика стояла у самого окна — так, что в положении полулежа, опираясь плечами на высокие подушки, он мог видеть сад и голубятню во дворе дома с красной черепичной крышей сразу за садом. Крышу он тоже видел, и больше всего ему в ней нравилась высокая каминная труба с квадратным солидным оголовком, как будто нарисованная искусным художником-иллюстратором толстого романа про любовь, одиночество и загадочное убийство в старинном родовом поместье.
Еще сразу за садом, голубятней и черепичной крышей с трубой мальчик видел пологие склоны холмов. У мальчика было отличное зрение (такие глаза, как у тебя, мон ами, не раз повторял ему врач, одни на миллион, а может, по нашим временам, и одни на два миллиона) — весной он различал в густой терпкой зелени травы на холмах яркие россыпи луговых цветов и несколько раз видел кажущуюся совсем крохотной на таком расстоянии девичью фигурку.
Девушка собирала цветы, и мальчику хотелось думать, что она обитает в доме с черепичной крышей и старой голубятней во дворе — здесь, рядом, стоит лишь пройти через сад, отворить калитку в ограде…
Впрочем, он знал, что на самом деле в доме с черепичной крышей и высокой каминной трубой нет никакой девочки или девушки, а занимает его врач, Сергей Борисович, с женой и старенькой мамой. У Сергея Борисовича были дети — два сына. Оба уже взрослые. Один работал в Москве, кажется, инженером-строителем, а второй был летчиком-космонавтом и сейчас находился в своей первой экспедиции на космической станции «Алтай», почти в четырехстах километрах над Землей, и Сергей Борисович очень за него волновался, хотя и старался не показывать вида.
Да. Сад, голубятня, черепичная двускатная крыша с трубой и холмы. Но главное, что было доступно взору мальчика, — это небо. Небо и облака.
Мальчик не всегда имел возможность полулежать, опираясь плечами на высокие подушки, в своей широкой и удобной, но за два года ставшей ненавистной кровати. Иногда, и за последние несколько месяцев это повторялось все чаще и чаще, ему приходилось просто лежать на спине, подключенным при помощи тонких шлангов и проводов к громоздкой и сложной, перемигивающейся десятками разноцветных огоньков аппаратуре. В таком положении он проводил длинные неподвижные часы, и тогда единственным доступным занятием для него становились воспоминания, размышления, мечты, сон и, конечно, созерцание неба и облаков.
Если учесть, что все свои воспоминания, вплоть до самых мельчайших и незначительных, он давно и не по одному разу перебрал, особой глубины и широты размышлениям, в силу невеликого возраста, предаваться не мог, мечты изрядно поднадоели, а сны не могли длиться вечно, то небо с облаками стали для мальчика практически единственной сутью, которая, постоянно изменяясь сама, не изменяла ему никогда.
Небо тут было удивительное. Мальчик родился в степях на юге, где днем небо плоское и белесое от жары и только ночью, когда бесчисленные звезды, шевеля длинными лучами, заполняют его от края и до края, видно, какое оно на самом деле бездонное и громадное. Здесь же, ближе к северу, именно днем небо приобретало многоярусность и хрустальную прозрачность, а облака, плывущие в нем, подобно исполинским неведомым существам, были таких удивительных форм и оттенков в разное время суток, что мальчик никогда не уставал наблюдать за их загадочным движением.
Смотреть на облака — это было как читать книги. С какого-то времени читать книги, даже самые любимые, стало трудно — быстро уставала и начинала болеть голова, наливалась свинцовой противной тяжестью, избавиться от которой мог помочь лишь сон. Но часто спать у мальчика не получалось, а занять себя было необходимо, и поэтому он нашел еще одно средство, которое позволяло ему хотя бы на время ощущать себя здоровым и свободным — наблюдать за облаками.
Иногда облака походили друг на друга, но тем не менее все равно были разными, как, например, различны между собой лошади или дельфины — на первый взгляд, кажется, одинаковые, а присмотришься и видишь, что у каждого своя стать и облик. А иногда, особенно при северном ветре, они принимали совсем уж причудливые формы и образы, и мальчик, отдавшись воображению, лепил из них вместе с ветром и солнцем именно то, что ему хотелось увидеть.
Вот плывет по небу нарядный и веселый город-замок с развевающимися флагами на шпилях соборов и башнях дворцов. Вот голова великана ухмыляется в косматую бороду и косит в окно исполинским хитрым глазом. Кентавр, распластавшись в грациозном прыжке, надеется перелететь небо с востока на запад. Неведомая армия чудных и загадочных существ штурмует грозную, подсвеченную алыми лучами заходящего солнца крепость. Старинный фрегат с полными свежего ветра парусами вспарывает форштевнем крутую океанскую предгрозовую волну…
Но в последнее время мальчику стало казаться, что иногда облака специально разыгрывают перед ним длинные эпизоды и сцены, чтобы не просто его развлечь, но передать какое-то полное тайного смысла послание, от которого зависит его, мальчика, судьба.
Мальчику было тринадцать лет. Возраст достаточный, чтобы понимать нереальность осуществления фантазий, порожденных изменчивым движением облаков и богатым воображением. Но недостаточный для того, чтобы полностью отказаться от надежды на будущее. А с будущим у мальчика были серьезные проблемы.
Врач Сергей Борисович всегда старался его приободрить и говорил, что возможностей современной медицины вполне достаточно, чтобы обеспечить мальчику долгие годы здоровой молодости, зрелости и старости. Нужно только немного веры и терпения, и все получится и будет в полном порядке. Но мальчик понимал, что врач просто не может говорить иначе, эти слова Сергею Борисовичу подсказывает его профессиональный долг, а сам он в глубине души уже почти смирился с тем, что все усилия напрасны, и ни грандиозные возможности современной медицины, ни талант и умение лучших врачей (а Сергей Борисович был действительно одним из лучших в своем деле) не могут остановить то, что час за часом и день за днем снедает изнутри организм мальчика.
Но все-таки отказаться от надежды мальчик не хотел и не мог, и в этом ему помогали облака.
Этим солнечным утром второй половины лета мальчика подключили к медицинской аппаратуре сразу после завтрака, и Сергей Борисович сказал, что процедура будет долгой и он должен набраться терпения.
— Может быть, хочешь посмотреть телевизор? — спросил он. — Как раз через пять минут по седьмому каналу будет идти хороший старый фильм.
— Какой? — Мальчик сделал вид, что предложение Сергея Борисовича его интересует.
Телевизор он не любил и смотрел его крайне редко. То, что происходило в глубине висящего на стене экрана, чаще всего не имело ни малейшего отношения к его мыслям и чувствам.
— «В джазе только девушки», — сказал Сергей Борисович. — Отличная комедия. Ее сняли, когда я только-только родился, но она по-прежнему хороша. Видел?
— Несколько раз, — вздохнул мальчик. — Ничего, Сергей Борисович, не беспокойтесь, я постараюсь не очень скучать.
И он улыбнулся врачу своей самой обезоруживающей улыбкой.
Успокоенный, врач вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, а мальчик немного повернул голову, чтобы было удобней, и стал смотреть в окно на небо и облака.
И тут же он услышал, как заволновалось в груди сердце, потому что за окном, в небе, снова творилось то, что он видел позавчера, три дня назад и на прошлой неделе.
Впервые, когда это произошло, он просто в очередной раз подивился тому, что может сделать с облаками ветер и собственное воображение. Потом удивился уже по-настоящему. Позавчера, когда это случилось в третий раз, ему стало тревожно и немного страшно. А сегодня… Он еще не успел разобраться полностью в своих чувствах, но почему-то ему казалось, что все происходящее сейчас на небе касается его самым непосредственным образом. Что это уже не просто таинственный шепот раззадоренного мечтами и фантазиями подсознания (мальчик читал не только фэнтези и знал, что такое подсознание), а прямое указание каких-то неведомых ему сил. Указание, к которому лучше прислушаться (или, если угодно, присмотреться), если не хочешь потом считать себя глупцом и неудачником до самой смерти. А происходило в небе следующее.
Из-за дальних холмов, тех самых, на которых прошедшей весной незнакомая ему девушка собирала луговые цветы, сначала медленно, но с каждой секундой все быстрее и быстрее выползали два облака, а чуть погодя вслед за ними появлялось и третье.
Два воина на боевых конях и рядом с ними — еще один. Оседланный, но без всадника. Два богатыря.
Оба в остроконечных шлемах, латных рукавицах и тяжелых кольчугах (воображение почему-то дорисовывало ему именно кольчуги, а не какие-либо иные доспехи), с большими круглыми щитами, притороченными к седлам, длинными мечами на левом боку, мощными луками и колчанами, полными стрел, за спиной. Фигуры коней и всадников приближались, становились все больше и больше — так, что мальчик различал уже густые усы и бороду одного и тревожно нахмуренные брови другого.
Они остановились, как только копыта их коней коснулись вершины холма, и тот, кто был чуть выше ростом и крупнее, так же как в прошлые разы, посмотрел прямо на мальчика, вытянул правую руку и махнул ею, приглашая к себе.
— Этого ведь не может быть, правда? — мысленно произнес мальчик, обращаясь неведомо к кому. — Это всего лишь облака. Очень причудливые, но — облака. И что с того, что они уже четвертый раз приходят ко мне в одном и том же облике? На свете еще и не такое случается. Но даже если бы… если бы они действительно звали меня к себе, то…
— Я не могу, — прошептал он, глядя попеременно в глаза то одному всаднику-воину, то второму. — Я не могу подойти к вам. Я болен и почти не способен шевелиться. Мне очень хочется добежать до холмов, взобраться по склону на вершину и отправиться с вами туда, куда вы меня зовете, но… Я не знаю, как это сделать.
Он первый раз заговорил с облаками. Раньше он просто лежал и смотрел, дивясь на это чудо природы Но сегодня… отчего-то ему показалось, что облака-всадники, так похожие на двух сказочных русских богатырей (но почему их двое? почему нет третьего, и только оседланный конь идет рядом с ними в поводу?), больше не появятся, что этот, четвертый раз — самый последний, и поэтому надо сделать хотя бы попытку… Попытку чего? Понять? Заговорить? Он не знал.
Первый богатырь снова сделал приглашающий жест и показал на оседланного коня.
— Я не могу, — снова прошептал мальчик и почувствовал, что вот-вот заплачет. — Я, наверное, скоро умру, и я… я очень хочу к вам, но разве вы не видите, что я не могу? Помогите мне. Пожалуйста.
Всадники переглянулись, словно обмениваясь мыслями, и мальчик отчетливо увидел, как тот, кто приглашал его, утвердительно кивнул головой.
И тогда второй богатырь неожиданно привстал на стременах, вытянул руку вверх и поймал маленькое, похожее на лохматый колобок облачко. Подержал, словно взвешивая и примериваясь, и вдруг, широко размахнувшись, бросил его прямо в раскрытое по случаю погожего летнего дня окно палаты.

— Это ты его нашла? — спросил Сергей Борисович.
После спешного подъема на вершину холма он запыхался (годы, годы…), и теперь слова давались ему с трудом.
— Я, — кивнула девочка.
На вид ей было не больше двенадцати-тринадцати лет — веснушчатая и голубоглазая, в простеньком ситцевом платье и венком из полевых цветов на густых русых волосах, она будто сошла с картины какого-то очень знакомого — нет, не вспомнить сейчас фамилии! — русского художника девятнадцатого века, да так и осталась здесь, в веке двадцать первом. — Давно?
— Час назад, — сказала девочка, мельком глянув на электронные часы в своем мобильном телефоне. — Час и пять минут, если совсем точно.
— Ишь ты, — улыбнулся Сергей Борисович. — Молодец.
— Я хочу быть врачом, — сообщила девочка. — Моя мама говорит, что врач должен быть точным и все замечать.
— Похвально, — сказал Сергей Борисович. — Для врача это действительно важное качество. Впрочем, не только для врача…
Он подошел к лежащему на носилках мальчику, присел на корточки и взял его руку, нащупывая пульс.
— Очень редкий пульс, — осторожно кашлянул молодой врач, который вместе с двумя санитарами прибыл сюда, на вершину холма, раньше Сергея Борисовича на пятнадцать минут. — Я с таким ни разу не встречался в своей практике. Четыре удара в минуту… Поэтому мы не стали его трогать и вызвали вас. Вначале-то мне показалось, что он уже… — Врач оглянулся на девочку и проглотил готовое вырваться слово.
Сергей Борисович почти не слушал молодого врача, сосредоточившись на пульсе мальчика и глядя на секундную стрелку своих часов. Пять секунд… ничего… десять… пятнадцать — вот он, кровяной толчок! Слабый, едва уловимый, но удар сердца. И снова тишина на долгие пятнадцать секунд. И опять толчок. И снова — тихо…
— Так, — сказал Сергей Борисович и, кряхтя, вы прямился. — Несите его вниз, к машине, я сейчас.
Санитары подхватили носилки и осторожно начали спускаться вниз по крутому склону.
— Он так и лежал, босиком и в пижаме? — спросил у девочки Сергей Борисович и тут же понял, что задал очень глупый вопрос.
— Да, — чуть улыбнулась девочка. — Я сразу поняла, что он из вашей больницы, у меня мама там работает. Я подумала, что он сбежал из палаты, а потом устал и уснул. Сначала я посидела немного рядом, потом старалась его тихонько разбудить, а потом, когда у меня это не вышло, позвонила маме в больницу. Если вам интересно, то с момента, когда я его увидела спящим в траве, и до моего звонка маме прошло не более десяти минут. Скажите, можно я оставлю ему мой венок? Мне кажется, ему будет приятно увидеть эти цветы, когда он проснется.
— Можно, — секунду поразмыслив, разрешил Сергей Борисович. — Я тоже думаю, что ему будет приятно.
Если у него вообще что-то будет, думал он, глядя, как легко догоняет девочка санитаров, снимает с головы венок и кладет его мальчику на носилки.
Но как? Как парализованный и практически умирающий ребенок смог встать, спуститься из окна третьего этажа в сад (путь по лестнице и через дверь был абсолютно исключен — его бы не выпустила охрана) и преодолеть босиком три с половиной километра, отделяющие больницу от подножия холмов? И при этом оставшись для всех абсолютно незамеченным? И все это он проделал, если сопоставить показания приборов и рассказ девочки за какие-то десять, от силы — пятнадцать минут. Разумеется, если быстро бежать… Но ни бежать, ни ходить, ни даже сидеть он не мог. Однако факты — вот они… Ладно, нужно идти. Если мальчик сумел это сделать, значит, появился шанс. И шанс этот нужно использовать. Возможно, произошли какие-то изменения в течении болезни, приближение которых ни он, ни хитроумная медицинская аппаратура последнего поколения не сумели вовремя уловить. Это очень похоже на чудо, но так бывает. Бывает, когда безнадежно больные люди выздоравливают, словно по мановению волшебной палочки. Он уже видел такое и знает, что любой врач у постели умирающего всегда надеется именно на подобное чудо. И надежды, как ни странно, иногда оправдываются. Неужели и здесь подобный случай? Господи, если бы это было так…
Тем временем девочка уже успела обратно взбежать на холм и теперь, живая и легкая, пахнущая солнцем и свежим ветром, стояла рядом с Сергеем Борисовичем.
— Глядите скорее! — воскликнула она и показала рукой куда-то на север, ему за спину. — Какие странные облака! Старый врач обернулся.
Три облака, похожие на трех всадников-богатырей в полном вооружении, удалялись к горизонту, уменьшаясь на глазах. — Они скачут… — прошептала девочка. — Куда?
— Наверное, по очень важным делам, — ответил Сергей Борисович. — Чем обычно занимаются богатыри? Спасают мир… Он улыбнулся и протянул девочке руку:
— Мне тоже пора. До свидания и спасибо. Если захочешь его проведать, спроси меня. Меня зовут Сергей Борисович.
— Лена, — сказала девочка и пожала его большую теплую ладонь. — До свидания. Я обязательно зайду.
Она проводила взглядом большую грузную фигуру врача и снова посмотрела на север.
Всадники были уже едва различимы, но ей все же показалось, что один из них — тот, что ехал слева, прежде чем исчезнуть за краем горизонта, обернулся и махнул ей на прощание рукой в латной рукавице.
— Возвращайтесь, — тихо сказала девочка и тоже подняла руку. — Обязательно. Я буду ждать.